background texts

Никита ЯВЕЙН: Модным поветриям я внутренне сопротивляюсь

Если взять за основу позиционирование архитектуры как одного из видов искусств, то в чем, по-вашему, заключается значение каждого конкретного здания для культуры в общем?

Даже в живописи – а она, согласитесь, искусство гораздо менее "прикладное", чем архитектура – далеко не каждая картина оказывает влияние на культуру в целом. Таких произведений можно назвать с десяток за всю историю искусств, и это нормально. Ненормальна, скорее, тенденция последних докризисных лет, когда каждая работа какой-нибудь глобалистской архитектурной "звезды" распиаривалась как несомненный шедевр. Ну, с этим, как говорится, время расставит точки над "i". Архитектура – всегда отражение некой картины мироздания, некой жизненной философии. Но не в меньшей степени она является проекцией технического прогресса, каких-то социальных моментов и т.д. Здания, например, могут быть сгруппированы по некоторым формальным признакам – допустим, купольная система, как она в веках трансформировалась – в VII веке, в XV-м, в XIX-м, в XXI-м. Точно так же можно проследить эволюцию внутри какой-то типологической группы: как, например, развивались транспортные сооружения – скажем, от первого вокзала к современным "хабам". Особенно показательны метаморфозы жилья: в одном и том же месте в разные времена люди живут абсолютно по-иному… На мой взгляд, анализировать такие вещи куда интересней, чем рассуждать о влиянии какого-то отдельного сооружения на судьбы мировой культуры.

Можно этот вопрос перевести еще в другую плоскость: в чем значение архитектуры как вида искусства для культуры в целом?

"Архитектура - пространственная организация жизни" – это сказано сто лет назад... Вклад архитектуры в культуру, думаю, всегда был достаточно значимым – все-таки это самое монументальное из всех искусств. И для создания жизненной среды архитектура значит, может быть, много больше других искусств, и сознание людей она формирует в большей степени. Понимают это люди или нет, но формирует – это точно. Как там у Аристотеля? "Сначала мы создаем города, потом города создают нас"…

Как вы считаете, в исторической среде Петербурга сегодня есть элементы, которые уже утратили свою ценность, актуальность? И вообще, проблема актуальности архитектуры существует в вашей философии?

Историческая среда Петербурга, в отличие от многих других городов, ценна именно как среда, как город, сохранивший свою структуру на начало XX века. Это не значит, что какие-то элементы нельзя убрать и заменить их аналогичными или близкими по духу, по характеру, не разрушая эту самую структуру. Хотя в Петербурге лучше поменьше сносить, как бы убедительно это ни мотивировали. Сегодня может показаться, что какие-то элементы потеряли актуальность, а через пять лет они снова будут актуальны. Актуальность – это мода, а исторический Петербург – всегда в моде, это непреходящая ценность. Причем эта ценность – об этом много раз говорилось – не в отдельных объектах, а в их совокупности. Главное в архитектуре Петербурга – некая "породность". Иногда можно не знать фамилии архитектора, но всякое здание в этом городе сделано на высоком уровне. Это, пожалуй, важнее всего. Что бы ты здесь ни делал, всегда надо держать планку. Лично я в своей работе стараюсь быть актуальным, но при этом не идти на поводу у моды. Модным поветриям я внутренне сопротивляюсь. Меня первоэлементы, "первоздания" всегда занимали больше, чем что-то остросовременное. Книги по истории архитектуры – римские или греческие постройки – интереснее разглядывать, чем листать современные журналы. Там больше любопытного.

Как эксперт по историческому городу, как вы оцениваете позицию Петербурга среди других городов? Ведь как-то удается в Берлине, Амстердаме, Париже совмещать историю и современность…

Такая постановка вопроса подразумевает, что в Берлине удается, а у нас не удается… Ну, да не в этом дело. Вы назвали такие разные города, со столь разными градостроительными традициями, что их и между собой-то сравнивать некорректно. Берлин исторически сложился из нескольких поселений, в нем отсутствует единая структура, и он по сей день воспринимается как коллаж из несхожих фрагментов. К тому же в Берлине всегда легко сносили одни дома и на их месте строили другие. Почитайте "Берлин, Александерплац" - там это очень красочно описано. Так что, думаю, Берлин для Петербурга не образец. В Амстердаме историческое ядро прекрасно сохранено, а на его периферии есть пустоты, которые заполняются новыми зданиями, и не всегда достаточно гармонично. Я общался с жителями Амстердама, и довольных тем, как новое со старым взаимодействует, я что-то не слишком много встретил. Париж – город с достаточно жесткой регламентацией, но при этом у них любят сильных президентов, сильные градостроительные жесты. Поэтому возникают некие амбициозные, порой провокативные объекты, в том числе, и в центре. В Париже каждый "новый король" должен оставить по себе значимый след, и это тоже своего рода традиция.

А соответственно в Петербурге какая традиция?

Уникальную красоту Петербурга первыми осознали мирискусники на рубеже XIX и XX веков. Институция охраны памятников архитектуры сформировалась здесь в 1918 году. В 1920-1930 годах целое поколение архитекторов сознательно уводило строительную активность на периферию города, чтобы сохранить его центр в неприкосновенности. Им это удалось, и не только потому, что столичные функции ушли в Москву. Эта идеология, в общем, почти не изменившись, дошла до 2000 года. А вот потом начались разброд и шатания. От "ничего нельзя" до башни "Газпрома" – корабль курса не нашел, на мой взгляд. Каким он будет, этот курс, я не знаю. Надеюсь, что он будет достаточно консервативным, взвешенным, ориентированным на реконструкцию, на оздоровление городского организма без радикальной хирургии, а не на броские жесты и грандиозные стройки, поскольку ресурсов, по большому счету, для них нет, а бедность в сочетании с амбициозностью всегда смотрится комично.

Вы долгое время возглавляли Комитет по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры. Да и сейчас часто выступаете в защиту памятников, исторической среды, проектируя при этом и в современной эстетике. Каков ваш личный интерес в охране памятников?

Я никогда не стремился во власть, в партиях и в прочих структурах не состоял, но так сложилось, что в годы перестройки меня пригласили возглавить Комитет по охране памятников. Служил, как мог, и считаю, что большую часть времени, кроме последних года-полутора, все у меня, в общем, получалось. Что до личного интереса, скажу так: все-таки, родившись в этом городе, имея отца-архитектора, который всю жизнь прожил здесь, деда и так далее, я с детства был погружен в некую среду, у которой были определенные принципы и ценности. Вся послереволюционная система ценностей петербургских – ленинградских архитекторов базировалась на принципе "не навреди". Они гордились тем, что уберегли центр, они видели в этом свое служение, многие на это жизнь положили. Сейчас времена другие, но для меня это не повод сдавать унаследованные профессиональные позиции.

Вы считаете, архитектор должен быть публичным человеком? Насколько вы, когда выступаете, выражаете позицию петербургского архитектурного сообщества? И оно есть вообще, это сообщество?

Будучи председателем Комитета, я был обязан стать публичным человеком. Сегодня ко мне продолжают обращаться, возможно, по инерции, спрашивают мое мнение. Вообще, я считаю, что архитектор должен уметь отстаивать свою позицию, а для того, чтобы научиться это делать хорошо, нужно заниматься этим постоянно. Причем, не только в благожелательно настроенной аудитории, но и перед теми, кто тебя не понимает, кто тебя, мягко говоря, не уважает. Это, во-первых, тренинг, а во-вторых, у нас сейчас такое время, когда надо артикулировать смыслы, вложенные в архитектуру. Что до архитектурного сообщества, то, по мере развития капитализма, его единство будет размываться – и эстетические предпочтения, и человеческие взгляды на многие вещи, видимо, будут все больше и больше расходиться. Хотя, честно говоря, последние события с небоскребом "Газпрома" меня приятно удивили. Практически все – 99,9% практикующих архитекторов – единогласно выступили против, пусть некоторые и поддержали эту позицию не из внутреннего побуждения, а, скорее, из корпоративной солидарности.

В Москве стремятся все разрушить и построить новое. В Петербурге, напротив, вроде как реконструируют, но часто эта реконструкция вызывает негативную реакцию. Какой путь гуманнее, по-вашему?

В Москве очень много денег, и они все сокрушают на своем пути. В Петербурге долгое время их просто не было, соответственно, наследие потихонечку разваливалось само. В последнее время деньги появились, и мы пошли по пути Москвы. О негативной реакции на реконструкцию всерьез говорить не приходится. Другое дело, что появляются новоделы сомнительного вкуса или новые дома, подделывающиеся под старину. Какой путь гуманнее – питерский или московский – я не знаю. Для исторического города плохо и когда денег совсем нет, и когда их слишком много.

Вы говорили как-то, что история проектирования в Петербурге как исторической среде требует смирения честолюбия. Но где-то должно же быть место для личных амбиций?

Честолюбие честолюбию рознь. Бывает гордыня, самоопределение за счет ближнего или за счет окружающей застройки. Проще всего сделать что-нибудь эпатажное на историческом фоне, и, глядишь, тебя заметили – это я считаю гордыней. Честолюбие воспитанного человека может и должно выражаться в том, чтобы строить здания, которые живут своей жизнью, но вместе с тем вливаются в окружение, не пытаясь перекричать соседей или растолкать их локтями. Для такого честолюбия, таких личных амбиций в Петербурге – неограниченный простор.

Работа в рамках усложняет или упрощает задачу?

Лично мне выращивать новый архитектурный организм из одной лишь функциональной составляющей часто бывает довольно сложно. Есть риск, что он может оказаться "безродным", журнальным. А вот работа в рамках каких-то ограничений, с какими-то следами былого дает, на мой взгляд, более плодородную почву для творчества. Развивать уже сложившийся архитектурный организм на базе его генетического кода мне даже интересней.

Что в ваших проектах определяет форму, оказывает наибольшее влияние на нее?

Мы всегда начинаем с анализа: участка, функций, культурных смыслов, истории места, и всегда сопровождаем проекты пояснительными записками, в которых разъясняем генезис формы. Рождение формы у нас всегда – результат серьезного проектного исследования. Все зависит от анализа ситуации – чего она от тебя хочет и что она тебе позволяет. Иногда ты можешь быть выразительным вплоть до эпатажа, а иногда должен быть контекстуален вплоть до незаметности.

Какой этап обычно длительнее?

В идеале этап предпроектных исследований должен быть длительным. Но сегодня это – непозволительная роскошь. В принципе, работаем мы довольно быстро, и на стадии рабочей документации проект, как правило, значительно улучшается. Я рабочую документацию люблю больше всего. Многие, наоборот, после эскиза теряют интерес к проектированию. А мне эскиз не интересен, он как скелет. Чтобы нарастить мясо, мышцы, нужно время.

Вы обращаете внимание на то, что известные петербургские архитекторы, которыми был построен город, были уроженцами России и архитектурное образование получали тоже здесь. Почему же сейчас архитекторы утратили связь с традицией? Почему ансамблевый или средовой подход исчез или стал пониматься как-то превратно?

Я бы не сказал, что средовой подход исчез. Он существует в рамках региональных школ, противостоящих глобализму во всех его проявлениях. Это "сопротивление на местах" сильно подстегнул мировой финансовый кризис. Порой регионализм даже доходит до изоляционизма. Я знаю французских архитекторов, которые говорят: "Я работаю только в своем городе, потому что я его знаю, понимаю, в нем родился, и хоть ты мне миллион дай, никуда отсюда не уйду". Во всем мире "регионалы" нетерпимо относятся к "залетным звездам" и к их оторванной от корней архитектуре. Две тенденции борются, не факт, что одна из них одержит решительную победу, но при всем при том местная достаточно сильна.

Мы говорим о России, да?

Россия на перепутье. В таких случаях всегда нарушаются связи – с историей, с наследием, со средой. Но этот период пройдет. И я не удивлюсь, если через десятилетие средовая идеология будет вновь востребована обществом.

Вы преподаете, а значит, имеете дело с молодежью. Изменилось ли что-то кардинально в молодых архитекторах? Ориентиры, цели, ценности?

Я и преподаю, и коллектив Студии 44 на треть состоит из вчерашних выпускников архитектурных ВУЗ’ов. И я не вижу в молодежи кардинального изменения по сравнению с нашим поколением. Жизненные привычки – да, поменялись, отношение к профессии – пожалуй, нет.

А что вы думаете о направлении цифровой архитектуры, например? Это не отличие? Ведь человек почти полностью заменен машиной…

Ну, знаете, когда компьютер начинает диктовать форму – это совсем беда. У нас есть мастера компьютерной графики, одни из лучших в городе. Но все-таки на начальном, эскизном этапе проектирования компьютер у нас играет скромную роль. Скорее, организует процесс, чем его определяет.

Вы считаете, "петербургская архитектурная школа" действительно существует? В чем ее отличительные черты?

Она, наверное, существует как некая абстракция, как нечто идеальное, к чему хочется стремиться. По факту есть архитектурные бюро, которые работают, может быть, даже на более высоком уровне, чем многие московские компании. Другое дело, что этот слой не очень велик.

Много ли проектируют непетербургских российских архитекторов в Петербурге?

Много иногородних, даже больше, чем в Москве, наверное, - у нас менее закрытый город. Многие московские инвесторы привозят с собой архитекторов, иностранцев довольно много проектирует.

Впечатление, что иностранцев много, создается еще и потому, что каждый проект с их участием со скандалом у нас происходит.

Ну почему же – проекты Эгераата, в свое время даже проект Перро, спокойно были восприняты. Даже концепция Фостера для "Новой Голландии" – очень спорная вещь – был принята доброжелательно. Другое дело, что потом происходит нечто, связанное, если можно так выразиться, с несовместимостью…

С Петербургом вы очень сильно связаны – это ваше, родное, вы здесь прожили всю жизнь, и пути архитектурного вмешательства в среду вам понятны. Когда вы выходите за пределы города, меняется ли как-то подход? Чем вы руководствуетесь при проектировании?

У нас сейчас примерно треть объектов не в Петербурге, и конечно, работа происходит по-другому. В чем-то раскованнее себя чувствуешь. И в проектах появляется некая вольность, иногда даже излишняя. Мы сейчас в Лондоне, неподалеку от Тэйт Модерн, делаем довольно экстравагантную вещь, строим олимпийский вокзал в Сочи, Дворец школьников в Астане. В проектах для Казахстана мы пытались как-то обыграть местные архитектурные традиции. И вот что я заметил: с каждым следующим проектом для Астаны мы становимся все корректнее. Глубже проникая в контекст, теряешь первоначальную лихость.

Ваша мастерская – одна из самых крупных, с которой мне приходилось сталкиваться. Как вам удается ею руководить и есть ли какая-то специфика в структуре? Что вас, прежде всего, объединяет с вашими коллегами? Просто профессионализм или все-таки есть некая философская общность?

Иногда у меня возникает чувство, что мастерская великовата, но если бы она была меньше, было бы сложно работать над большими проектами… Взявшись за очень крупные проекты – первым был Ладожский вокзал, потом Эрмитаж, потом Школа менеджмента в Михайловке, мы вынуждены были сильно развиться. Большинство людей, с которыми я работаю, – это люди, которым я доверяю во многом. Много моих друзей, много людей мне близких, единомышленников. Во всем есть свои плюсы и минусы, и в большой мастерской есть свои минусы, мы это прекрасно понимаем. Это на Западе можно собрать народ под конкретный заказ, потом разогнать, снова собрать и опять разогнать. У нас это невозможно. Это вне нашей жизненной традиции.

logo
Vkontakte
Разработка сайта: Студия RED